Smart_hat
Smart Hat
На платформе с 09.03.26
Кто я? Что я? Какова моя цель?
Инфляция остаётся высокой.
Геополитические конфликты не заканчиваются.
Свободу слова буквально выхватывают из рук.
Если читать только заголовки новостей, рынок должен был находиться где-то значительно ниже текущих значений.
Но происходит обратное.
И причина заключается в том, что рынок почти никогда не торгует настоящее. Он торгует ожидания будущего.
Первый аргумент заключается именно в этом
Когда экономика показывает плохие данные, инвесторы начинают оценивать вероятность снижения процентных ставок центральными банками. Более дешёвые деньги означают более дешёвые кредиты, более дешёвое финансирование бизнеса и более высокие оценки компаний. Иногда плохая статистика становится для рынка хорошей новостью именно потому, что она приближает смягчение денежно-кредитной политики. Именно поэтому на рынке давно существует выражение: bad news is good news
Второй аргумент намного менее очевиден
Плохие новости редко появляются неожиданно. Рынок обычно начинает учитывать проблемы задолго до того, как они попадают в заголовки СМИ.
Если инвесторы месяцами ждут слабую отчётность, замедление экономики или торговые ограничения, то в момент публикации новость уже находится в цене активов.
По этой причине компания может показать плохие результаты и всё равно вырасти.
Не потому что инвесторы игнорируют проблему, из-за того что проблема оказалась менее серьёзной, чем ожидалось.
Рынок реагирует не на само событие. Он реагирует на разницу между ожиданиями и реальностью
Также стоит обратить внимание на ликвидность.
Последние годы мировая экономика существует в условиях огромного количества денег внутри финансовой системы.
Пенсионные фонды, ETF, страховые компании и государственные фонды продолжают регулярно покупать активы независимо от заголовков новостей.
Одновременно правительства поддерживают экономику бюджетными расходами, а технологические компании инвестируют сотни миллиардов долларов в инфраструктуру искусственного интеллекта.
Пока денежный поток продолжает поступать на рынок, негативным новостям становится значительно сложнее изменить долгосрочный тренд.
На рынке существует старое выражение:
рынок взбирается по стене страха
История показывает, что самые сильные ралли часто происходят именно тогда, когда большинство участников продолжает ждать падения.
Это не означает, что плохие новости не имеют значения, но означает, что рынок задаёт другой вопрос, будет ли ситуация через год лучше, чем инвесторы ожидают сейчас?
И пока ответ рынка остаётся положительным, индексы могут продолжать обновлять максимумы даже под самые мрачные заголовки новостей.
Ещё двадцать лет назад рост государственного долга воспринимался почти как гарантированный путь к кризису.
Логика выглядела очевидной.
Чем больше долгов у государства, тем выше вероятность дефолта, тем сильнее должны нервничать инвесторы и тем дороже стране должно обходиться новое заимствование.
Проблема в том, что реальность последних двадцати лет отказалась следовать этой логике.
Сегодня США имеют государственный долг более 36 триллионов долларов, Япония приближается к 250% ВВП, а многие европейские страны давно вышли за уровни, которые раньше считались критическими. При этом финансовые рынки продолжают работать так, словно ничего необычного не происходит.
1️⃣ рынки перестали смотреть на абсолютный размер долга.
Сегодня инвесторов интересует совершенно другой вопрос: может ли государство обслуживать этот долг?
Если экономика растёт быстрее стоимости заимствований, долг может увеличиваться десятилетиями без немедленных последствий. Именно поэтому страна с долгом 120% ВВП может выглядеть безопаснее страны с долгом 60% ВВП, если её экономика растёт быстрее и обладает более высокой производительностью.
2️⃣ Крупнейшие экономики занимают деньги в собственной валюте.
Япония остаётся главным примером этой модели. Несмотря на долг около 250% ВВП, страна десятилетиями избегала долгового кризиса, потому что её обязательства номинированы в иенах, а значительная часть долга принадлежит внутренним инвесторам и национальным институтам. Рынок фактически понимает, что риск классического дефолта здесь значительно ниже, чем у стран, занимающих в чужой валюте.
3️⃣ Государственные облигации стали инфраструктурой мировой финансовой системы.
Казначейские облигации США используются банками, пенсионными фондами, центральными банками и инвестиционными фондами по всему миру как один из базовых защитных активов. Более того, статус доллара как мировой резервной валюты создаёт постоянный спрос на американский долг независимо от его размера. Инвесторы часто продолжают покупать американские облигации даже в периоды роста самого долга США.
Но это не означает, что долг перестал иметь значение.
Рынки просто изменили критерии оценки риска.
Сегодня опасным считается не большой долг сам по себе.
Опасным считается большой долг в сочетании со слабым ростом экономики, высокой стоимостью заимствований и отсутствием доверия к институтам государства.
Именно поэтому долг Японии в 250% ВВП вызывает меньше паники, чем значительно меньшие показатели некоторых развивающихся экономик.
Главный вывод выглядит довольно парадоксально.
Рынки больше не задают вопрос:
«Сколько государство должно?»
Они задают другой вопрос:
«Кто ещё готов продолжать давать ему деньги?»
Пока ответ остаётся положительным, цифры продолжают расти, а инвесторы продолжают покупать облигации.
Тридцать лет мировая экономика отвечала на один вопрос:
где дешевле производить?
Ответ почти всегда был одинаковым.
Китай.
Позже к нему добавились Вьетнам, Бангладеш, Индия, Индонезия и другие страны с дешёвой рабочей силой и низкими производственными издержками.
Компании переносили заводы в Азию, сокращали расходы и увеличивали прибыль. Потребители получали более дешёвые товары, инвесторы — рост маржинальности, а глобализация выглядела как экономическая победа без проигравших.
Проблема появилась позже.
Оказалось, что самая дешёвая цепочка поставок далеко не всегда является самой надёжной.
Пандемия, санкции, торговые войны и геополитические конфликты заставили компании задать новый вопрос:
сколько стоит зависимость?
И ответ оказался значительно дороже, чем ожидалось.
Первым примером стала фармацевтика.
К началу пандемии значительная часть активных фармацевтических ингредиентов для европейских и американских лекарств производилась в Азии. Когда логистика начала разрушаться, а экспорт отдельных компонентов ограничиваться, многие страны столкнулись с дефицитом антибиотиков, обезболивающих и других критически важных препаратов. После этого США и Европа начали программы по возвращению производства лекарств обратно на свои территории, несмотря на более высокие расходы на производство.
Вторым примером стали аккумуляторы.
Китай контролирует значительную часть мирового производства аккумуляторов и компонентов для электромобилей. Для Европы это означало неприятую зависимость: можно построить собственную автомобильную промышленность нового поколения, но оказаться полностью зависимым от импорта батарей. Именно поэтому Германия, Франция и США начали субсидировать строительство собственных гигафабрик, хотя производство аккумуляторов на Западе обходится значительно дороже азиатского.
Третий пример оказался максимально неожиданным — текстиль.
Казалось бы, футболки и джинсы сложно назвать стратегическим ресурсом.
Но взрывной рост электронной коммерции показал другую проблему.
Когда производство находится за десять тысяч километров от покупателя, компании теряют скорость реакции на спрос, сталкиваются с дорогой логистикой и месяцами ожидания поставок. В результате часть производителей одежды начала возвращать производство обратно в Европу и США ради сокращения сроков поставок и лучшего контроля над качеством продукции. Некоторые французские и американские компании уже полностью вернули отдельные производственные линии из Азии обратно домой.
Самое интересное заключается в том, что с точки зрения классической экономики всё происходящее выглядит ошибкой.
— Производить на Западе дороже.
Зарплаты выше.
— Экологические требования жёстче.
Налоги больше.
— Себестоимость растёт практически во всех отраслях.
Но современная экономика постепенно перестаёт оптимизироваться под минимальную цену.
Теперь она оптимизируется под минимальный риск.
Компании готовы переплачивать за возможность контролировать поставки.
Государства готовы выделять десятки миллиардов долларов субсидий ради промышленной независимости.
Инвесторы готовы жертвовать частью прибыли ради устойчивости бизнеса.
Мир фактически меняет главный экономический показатель.
Раньше побеждал тот, кто производил дешевле.
Теперь всё чаще побеждает тот, кто способен продолжать производить во время кризиса.
Именно поэтому возвращение производств выглядит не как временная реакция на пандемию или торговые войны.
Скорее всего, это новая модель мировой экономики на ближайшие десятилетия.
Несколько лет назад видеокарта за несколько тысяч долларов казалась чем-то экзотическим.
Сегодня одна стойка с оборудованием NVIDIA может стоить несколько миллионов долларов.
И проблема не в жадности компании. Проблема в том, что NVIDIA перестала продавать железо.
Она продаёт вычислительную мощность.
Во время золотой лихорадки больше всех заработали не золотоискатели. Больше всех заработали продавцы лопат.
В эпоху искусственного интеллекта NVIDIA заняла именно эту позицию. Пока компании спорят о том, какая модель ИИ победит через пять лет, Они продают инфраструктуру всем участникам гонки одновременно.
NVIDIA контролирует более 80% рынка ускорителей для обучения нейросетей. Это создаёт ситуацию, в которой крупнейшие технологические компании фактически конкурируют за доступ к одному и тому же поставщику вычислений.
Когда спрос превышает предложение, цена перестаёт определяться себестоимостью.
Она начинает определяться срочностью.
Именно поэтому ускорители поколения Blackwell продаются по десяткам тысяч долларов за единицу, а полноценные серверные решения могут стоить миллионы долларов.
Но ещё интереснее другое. Рост цен происходит не только из-за NVIDIA.
Производство передовых чипов сосредоточено у TSMC, которая сама начала поднимать цены на передовые техпроцессы из-за огромного спроса со стороны ИИ-компаний.
Одновременно дорожает память HBM, необходимая для современных ускорителей, а поставки некоторых чипов измеряются месяцами ожидания.
Рынок постепенно пришёл к необычной ситуации.
Компании больше не спрашивают:
«Сколько стоит этот сервер?»
Они спрашивают:
«Сколько денег мы потеряем, если не купим его прямо сейчас?»
Если дополнительный кластер способен ускорить разработку модели на несколько месяцев, его стоимость перестаёт играть решающую роль.
Именно поэтому оборудование NVIDIA продаётся не как компьютерное железо.
Оно продаётся как доступ к будущей выручке.
Это хорошо видно на примере Китая.
После экспортных ограничений некоторые серверы NVIDIA начали продаваться на сером рынке более чем в два раза дороже официальной цены, а старые ускорители A100 за несколько лет не подешевели, а наоборот выросли в стоимости.
Для классического рынка электроники это выглядит абсурдно, а для инфраструктуры это абсолютно нормально.
Экскаваторы не дешевеют во время строительного бума.
Нефтяные платформы не дешевеют во время энергетического кризиса.
И ускорители NVIDIA не дешевеют во время крупнейшей вычислительной гонки в истории человечества.
Осталось только понять сколько ещё мир готов платить за вычислительную мощность и когда спрос наконец перестанет обгонять предложение.
Потому что именно ответ на этот вопрос определит следующую главу истории NVIDIA.
Ещё десять лет назад главной целью мировой экономики была эффективность.
Если чип дешевле производить на Тайване — его производят на Тайване.
Если аккумуляторы выгоднее делать в Китае — их делают в Китае.
Если сборка обходится дешевле во Вьетнаме — производство переносится туда.
Глобализация работала по простому правилу: производи там, где дешевле.
Потом мир понял, что дешёвая зависимость остаётся зависимостью.
Пандемия показала, что остановка нескольких заводов способна оставить без автомобилей целые страны. А геополитические конфликты напомнили, что доступ к технологиям можно использовать как инструмент давления.
После этого экономика начала уступать место политике.
Самый известный пример — полупроводники.
США ограничили поставки в Китай передовых чипов и оборудования для их производства. Под ограничения попали не только американские компании, но и союзники вроде нидерландской ASML, которая производит оборудование для выпуска самых современных микросхем. Вопрос давно перестал быть коммерческим. Чипы стали стратегическим ресурсом уровня нефти прошлого века.
Второй пример — электромобили.
Европа и США начали вводить дополнительные пошлины на китайские электромобили, аргументируя это государственными субсидиями и угрозой для собственной промышленности. Китайские производители получили возможность продавать машины дешевле конкурентов, а западные государства решили защищать собственный рынок даже ценой более дорогих автомобилей для потребителей.
Ещё несколько лет назад подобные меры считались бы нарушением логики свободного рынка. Сегодня они становятся стандартной практикой.
Экономическая эффективность больше не является единственным критерием принятия решений.
Теперь государства оценивают ещё три параметра:
— Насколько страна зависит от внешних поставщиков.
— Может ли поставщик использовать эту зависимость как рычаг давления.
— Насколько критична технология для экономики или обороны.
Именно поэтому компании начинают переносить производство не туда, где дешевле, а туда, где безопаснее. Появился даже отдельный термин — friendshoring.
Если раньше бизнес искал самого дешёвого партнёра, то теперь он всё чаще ищет партнёра из политически дружественной страны.
Парадокс заключается в том, что это делает мир менее эффективным и более дорогим.
Дублирование заводов, перенос производств и отказ от дешёвых поставщиков увеличивают издержки, которые в конечном итоге оплачивает потребитель через рост цен.
Получается странная ситуация.
Мир потратил десятилетия на создание глобальной экономики. А теперь начинает платить за возможность от неё отказаться.
Именно поэтому торговые войны выглядят не как временный кризис.
Скорее всего, это и есть новая модель мировой экономики.
Когда люди узнают себестоимость популярных товаров, часто возникает возмущение.
Как футболка может стоить $150, если её производство обошлось в $10?
Как смартфон может продаваться в два раза дороже стоимости комплектующих?
Кажется, будто компании просто накручивают цену из жадности. Но высокая наценка — один из самых misunderstood механизмов экономики.
Проблема в том, что большинство людей смотрит только на стоимость производства.
Рынок смотрит на стоимость создания продукта целиком.
Допустим, компания потратила $20 на производство кроссовок. Но до того как покупатель увидит их на полке, появляются другие расходы.
Нужно оплатить дизайн, маркетинг, логистику, склады, магазины, сотрудников, налоги, исследования, гарантийное обслуживание и риски непроданных товаров.
В итоге себестоимость производства оказывается лишь небольшой частью финальной цены.
Но даже это не объясняет огромные наценки. Потому что существует ещё одна вещь.
Бренд.
Люди редко покупают только продукт.
— Они покупают доверие.
— Покупают статус.
— Покупают уверенность в качестве.
По этой причине две практически одинаковые футболки могут стоить $15 и $150 соответственно.
Разница возникает не в ткани.
Разница возникает в восприятии.
Особенно хорошо это видно на рынке предметов роскоши.
Сумка стоимостью несколько тысяч долларов зачастую обходится производителю в десятки раз дешевле.
Однако покупатель платит не за кожу и нитки. Он платит за возможность обладать тем, что считается редким и престижным.
С экономической точки зрения это абсолютно рационально.
Цена определяется не затратами компании.
Цена определяется тем, сколько рынок готов заплатить.
Именно поэтому бутылка воды в супермаркете стоит копейки, а такая же бутылка в аэропорту может стоить в несколько раз дороже.
Товар почти не изменился.
Изменилась ценность для покупателя в конкретный момент времени.
Самый интересный вывод заключается в том, что огромные деньги часто зарабатываются не на производстве.
Производить товар становится всё проще.
Настоящая борьба идёт за внимание, доверие и узнаваемость.
Потому что в современной экономике побеждает не всегда тот, кто делает продукт дешевле.
Часто побеждает тот, кто убедил рынок, что его продукт стоит дороже.
