Dmitriy_Posvezhinskiy
Писатель и агент недвижимости, полицейский в отставке и филантроп, мечтаю о мире где у всех всё есть и все счастливы.
Пробуждение среди ночи неприятно и досадно когда лег поздно, вставать рано, а ты дежурный офицер и вместо безмятежного сна – мысли, как бы не опоздать и что говорить на утреннем докладе.
Сползаю с кровати, свет не включаю. Жена кормит, недавно забрал с роддома.
- Еще кормишь?
- Уже третий раз, - отвечает так же шепотом.
Иду крадучись на кухню, стараюсь тише шлепать и не шаркать. Вдруг слышу, на кухне кто-то шебуршит, нагло, не стесняясь роется.
Тихо сдаю из тапок назад и босиком крадусь в спальню. Жена кормит с закрытыми глазами. Беру из тумбочки ПМ и осторожно двигаюсь обратно. Выглядываю из коридора, яркая луна хорошо освещает кухню как в фильме ужасов. Ни тени, ни постороннего дыхания. Снятый с предохранителя ПМ скользит синхронно взгляду. Единственно скрытое от взгляда пространство - за углом перед раковиной. Вор что, роется в мусорном ведре? Судя по активности, он сильно увлечен и не ожидает моего появления, поэтому выплываю из-за угла, готовый заехать незваному гостю с ноги, огреть рукояткой или, если что, выстрелить …Что за хрень? Никого нет.
Я проснулся, начал мыслить. Профессионально применив дедукцию, догадался: накануне родители жены привезли мешок картошки, с которым прибыл деревенский житель – мышь, не смог устоять перед аппетитными запахами объедков с праздничного стола: разносолов и деликатесов, приготовленных для него в мусорном ведре. Ну кто придумал примету, что вечером нельзя выбрасывать мусор – типа денег не будет.
Присев перед мусорным ведром стал изучать его содержимое. Не найдя ничего подозрительного, я стал отгибать с края ведра мусорный мешок и встретился с трогательным взглядом глаз-бусинок. Этот мышь сидел между стенкой ведра и мусорным пакетом как мои хомячки из детства, на задних лапках, держа перед собой передние. Я немного поговорил с ним. Собеседник вел себя адекватно, продолжал сидеть и внимательно слушать. Но что-то надо с ним делать. Оставлять у себя в качестве домашнего питомца нельзя, был отрицательный опыт. Хомяки попахивают, но мышь, помещенная на ПМЖ в банку, дико смердит. Придавить тоже не вариант – похож на хомячка.
Я подошел к окну и открыл фрамугу – такая узкая форточка во всю длину. Я решил, что мышонок весит мало, поэтому падая пятого этажа должен зацепиться за дерево а не разбиться. Вынул из окна на вытянутую руку ведро, отогнул пакет и начал вытряхивать из ведра ночного гостя. Но мышь оказался плохим десантником. Вместо того, чтобы прыгнуть вниз, прыгнул мне на руку, затем на плечо и спрыгнув в комнату исчез, а я от неожиданности отпустил ведро, и оно громко приземлилось на козырек подъезда, огласив колодец девятиэтажек гулким хлопковзрывом.
Держа пистолет в руке, я вернулся в спальню.
- Ты что, стрелял? – спросила жена.
- Нет, я ведро мусорное в окно выбросил.
- Ты дурак?
- Нет, я мышку ловил, сказал я и еле сдержался, чтобы не заржать и не напугать первенца.
- С пистолетом? – глаза жены показали, что она проснулась и выбирает между смехом и скандалом.
Поняв, что, если буду рассказывать дальше, не удержусь от громкого хохота и жена не удержится тоже. Я потащил ее на кухню, где рассказал и продемонстрировал все что предшествовало грохоту во дворе.
Когда мы прохохотались, стали думать, что сказать соседям, ведь если кто ни будь из них затеет расследование, а в мусоре обнаружится памперс, все улики покажут на нас, а ведь мы считались добропорядочной семьей. Решили действовать по обстановке.
Днем перед подъездом мы участвовали в обсуждении, что какие-то такие сякие негодяи, кому лень нести мусор до мусоропровода, бессовестные, смогли себе такое позволить.
Мышонка мы больше не видели. Я слышал зоологическое мнение, что они считают себя домашними животными и что остатки еды люди специально готовят для них. Поэтому, возможно, что мышонок, которого я пытался отпустить с окна, обиделся и ушел к другим людям, во всяком случае в нашей квартире его больше не встречали.
Сейчас так не получиться, кадровики сразу акт об отсутствии на рабочем месте составят и уволят. А тогда, в далеком конце 90-х пришел в уголовный розыск молодой опер. Старался изо всех сил, жил на работе, но что-то не срослось. Все розыскные и наблюдательные дела на него повесили, всю макулатуру ему отписывали, а за каждую запятую три шкуры драли и выговорами обвешивали. Из суточных опергрупп не вылезал. После смены тоже отдыхать не давали: куда пошел? Где твои раскрытия, где информация? Дармоед, бездельник и лентяй. Все совещания с него начинались и им заканчивались. Ну и на одном таком совещании, после очередных оскорблений он молча встал и ушёл. Багроволикий начальник еще что-то кричал со слюнями и указаниями, а тот вышел из райотдела, дверь закрыл и потерялся.
День нет, два. Да куда он денется, вернется. Неделя, месяц, полгода. Ту ,узнают, что бывший опер на стройке работает.
Отрядили делегацию. Зам по кадрам взял с собой инспектора, что на службу оформляет - увольняет и психологиню – эффектную даму с глазищами и всем таким остальным, что мужики про все забывают. Замначальника ОУР с местным участковым сзади плетутся. Пришли.
Смотрят, действительно, вчерашний опер кирпичи на стене кладет. Стоят делегаты перед строящимся зданием, и давай его уговаривать:
- Ну давай по-человечески, напиши рапорт.
- А вы со мной по-человечески? - И кирпичом со стены, прям в башку зама по кадрам, хрясть.
И так потом получилось, что зам по кадрам пропал с больницы, и опер бывший как сквозь землю провалился. С тех пор, как говорят старожилы, ходит в райотделе по ночам черный кадровик, кого-то зовет, уволить хочет.
Сказки, подумал я, задержавшись допоздна и заночевав в кабинете. Только заснул, вдруг подо мной пол ходуном заходил и гул какой-то из коридора у-у-у-у-у. Ну ни хрена себе подумал я, а необъяснимый нерациональный животный страх проник в организм и застрял там, где туловище в ослабевшие ноги переходит. Дрожь ветхих деревянных полов и потустороннее подвывание дополнились жуткой иллюстрацией кабинета в ярком свете полной луны.
Голова пыталась найти объяснение происходящему. Но в этот момент дверь кабинета приоткрылась. В лунным светом стояла высокая худая фигура в дореформенной милицейской форме. В руке потрепанная папка. А гул сложился в леденящее душу: – У-во-льня-ю-ю-тся-ся-ся…
Я вжался в кресло. Это был не сон. Слишком уж реально пахло пылью и… чернилами для перьевой ручки.
– Кто…, вы? – выдавил я.
– Инспектор… по кадрам… – прозвучало в ответ. – Ваши документы… не в порядке.
– Я в кадры все сдал!
Призрак сделал шаг вперед. Он парил в сантиметре от половиц.
– Копия трудовой… не заверена. Характеристика… с ошибками. – Вижу… его фигура вдруг резко дернулась, как в старом фильме. Он оказался прямо передо мной. Пахнуло холодом.
Он протянул ко мне прозрачную руку. Из складок рукава показалась длинная, костлявая кисть с синими ногтями. В пальцах он сжимал нечто похожее на стальное перо.
– Подпишите… акт… – прозвучал окончательный приговор.
Я схватил со стола попавшееся под руку дело и швырнул в призрака.
– ВОТ ВАШИ ДОКУМЕНТЫ! ЗАБИРАЙТЕ! ОТСТАНЬТЕ ОТ МЕНЯ!
Папка, рассыпаясь, пролетела сквозь него. Призрак замер. Черные глазницы уставились на разлетающиеся листы. В его потустороннем сознании что-то заклинило.
– Страницы не прошиты…– забормотал он. – Не пронумерованы…, в опись не внесены….
Он повернулся к рассыпанным документам и начал над ними склоняться, пытаясь собрать их своими полупрозрачными пальцами. Невнятно бормоча: «Приложение 3 к приказу №... отсутствует… печатью «Для документов» не опечатана…»
Я вылетел из кабинета и пустился наутек по темному коридору. Сзади еще долго доносилось одержимое, официальное причитание:
– У-во-льня-ю-ю-тся-ся-ся…
Я промчался мимо спящего в окошке помдежа, и не замечая как открыл засовы железной двери выскочил вон из здания.
***
С тех пор я никогда не задерживаюсь на работе. И всем новичкам говорю: «Сдавайте документы вовремя. И самое главное: НИКОГДА НЕ ОСТАВАЙТЕСЬ НА РАБОТЕ ПОСЛЕ 18:00!!! А то к вам может заглянуть Черный кадровик. И его увольнение – навсегда».
Сергеич и Ромыч выдавали автономера.
Сергеич перевёлся с оперов, и ему скучно в офисном МРЭО. Привыкший к адреналиновым рывкам и острым, как лезвие, правоотношениям, Сергеич боролся с мучительной дремотой.
Он протянул руку к картонной коробке, где как шпроты в банке лежали штампованные жестяные регистрационные автомобильные знаки. Самодовольная муха уселась на стопку чистых бланков, потирая лапки, будто насмехаясь. Хлёстким движением прихлопнув ладонью номер с насекомым, он сунул этот номер новому владельцу — мужчине в очках.
— Следующий, — произнёс Сергеич.
Не так, по его мнению, должна проходить выдача регистрационных знаков. Профессионально деформированное воображение породило буффонадное видение: актовый зал, церемониальная музыка. Из ларца красного бархата извлекается нечто в ярко бликующей упаковке. Музыка прерывается и очаровательная сотрудница в полупрозрачном, обтягивающем завораживающие изгибы платье с глубоким декольте, символизирующим открытость процедуры, сладким голосом зачитывает постановление о присвоении знака. Играет туш и сверкающий глянцем номер под фотовспышки вручается счастливому владельцу. Тот припадает на колено и на фоне загорелой ноги сотрудницы, выставленной из высокого разреза платья, целует номер.
Вернувшись в бытие, майор извлёк очередной знак и видит въевшиеся в полицейское сознание цифры Уголовного кодекса:
— Сто пятьдесят восьмой, кража.
— Какая кража? — встревожился получатель.
Недоуменный обладатель новеньких номеров отошёл в сторону.
Судьба неожиданно подкинула развлечение и Сергеич стал ненавязчиво глумиться над получателями:
— Сто пятьдесят девятый, мошенничество, — продолжил Сергеич протокольным голосом.
— Что-о-о? — Побледнел солидный владелец дорогого джипа. — Вы о чём?
— Потом узнаете, — невозмутимо вещал Сергеич.
И следующему посетителю, другу 159-го:
— А вам — сто шестидесятая: присвоение, растрата. Получайте, расписывайтесь.
Обладатель «160» вопросительно смотрит на владельца «159».
— Сто шестьдесят второй, разбой, — продолжал Сергеич. — Стоп, Рома! Где грабёж, 161-й?
— Сергеич!!! — Ромыч делает большие глаза.
— Ой, блин, — догадался бывший опер.
Номер 161 называют красивым, зеркальным. Ценится у автовладельцев, поэтому друзья и знакомые часто заказывали такие номера. В этот раз Рома тоже приберёг для кого-то красивый номер.
Недавно, доставая новую коробку, Ромыч заговорщицки процедил:
— Сергеич, никто не заказывал?
Заглянув в коробку, Сергеич увидел блестящие чёрные двойки «220». Конечно, не «222» (их в коробке не было, как и «232» и "202"), но запоминающиеся. Сергеич покачал головой:
Думая, куда пристроить дефицит, Сергеич обратил внимание на солидного гражданина в длинном пальто, стоящего спиной к окошкам.
— Мужчина, — позвал Сергеич. — Вы по какому вопросу?
— Я к начальнику, — не поворачивая породистой головы процедил солидный гражданин.
Но Сергеич, не теряя надежды, заметил бледного юношу с пачкой документов. Майор вспомнил, что неделю назад этот парень в очереди уговаривал своего деда не сдавать в утиль старые Жигули.
— Фамилия? — спросил из окошка Сергеич.
— Бранд.
— Сержант Бранд кем приходится?
— Троюродным братом.
— Держи номер, — протянул майор знак с цифрами «220» , — коньяк ему поставишь.
С невозмутимым видом, но с восторгом парень расписался в ведомости. Рома меланхолично покачнул головой, оценивая представление.
Тут перед окошком оказался солидный гражданин в длинном пальто, дождавшийся начальника, и почти одновременно раздался звонок:
— Сергеич, подбери уважаемому человеку номера покрасивее.
Сергеич посмотрел на гражданина и вздохнул:
- В линейке цифр от 221 до 239, исключая 222 и 232, подберите себе что хотите.
Гражданин надолго задумался, вороша память, пытаясь найти намёк на красоту.
- Давайте, э-э, 228, — пробормотал солидный гражданин.
Подавляя улыбку, Сергеич оформил документы. Важное лицо развернулось и вынесло номер статьи «Незаконный оборот наркотических веществ». Сергеич с Ромычем расхохотались, а конвейер с обоих сторон стеклянной перегородки продолжил свое движение.
Промозглое, недоспавшее курсантское утро: «Солнце еще не взошло, а в стране дураков уже кипела работа». Строй 5-й роты в колонну по три повзводно ждет старшину. В руках веники, грабли, лопаты, носилки. Холодный ветер с брызгами обдувает голые шеи. Защита от ветра запрещена, и мы прячемся в колючих воротниках шинелей, мечтая об офицерских куцых шарфиках.
Ежась от холода и елозя плечами, пытаясь устроить тощее туловище внутри шинели, выходит хмурый старшина. Физиономия искажена праведным бурчанием. Оглядев несчастный нахохлившийся строй и получив от нашего убогого вида наслаждение повеселел. Лицо приняло оскал ехидного превосходства. Издав удовлетворенное «Ха-ха!» — мол, «а вы как думали, это вам не хухры-мухры», скомандовал:
- Шаго-о-ом марш! Вдруг взбрыкивает:
- Рота, стой! И, пробегая мимо строя, дёргая левофланговых за полы шинелей орёт:
— Это что за проститутки?! Где, б…, с… ваши хлястики?!
Шинель на спине имеет складку, которую удерживает хлястик — суконная полоска на двух пуговицах. Даже бесформенный индивид в застёгнутой шинели выглядит стройным. Без хлястика складка распахивается и самый атлетичный воин превращается в бесформенную конусообразную фигуру, будто в женском платье. А рота в таких суконных платьях смотрится катастрофически ущербно — не дай бог, командование увидит.
Советская армия была помешана на идеале ношения формы. С подъёма до отбоя все — от солдата до генерала находились под пристальным наблюдением. Сапоги чистили до лакированного блеска, форму утюжили до острых складок, бляхи полировали до слепящего отражения.
У этой гонки были побочки: вечный дефицит ресурсов для поддержания идеала — крема, щёток, суконки, утюга, пасты ГОИ. В казарме-то ещё можно было найти, но таскать набор с собой не всегда получалось, а взыскание за нечищеный сапог - схлопотать всегда. Но курсант — мастер виртуозного прохождения таких квестов. И вот всесоюзно известный курсант Пупкин, пока никто не видит, отстёгивает хлястик с соседской шинели. Удобным суконным лоскутом он полирует сапоги и компактно складывает трофей в карман. Полезную идею подхватывают другие. Назавтра Пупкин обнаруживает пропажу собственного хлястика. Тогда он, как среднестатистический образ курсанта, снимает уже два: один на свою шинель, второй — запасной. Началась «хлястиковая война». Каждый уважающий себя боец снимал с шинелей на вешалке уже три хлястика: один на свою, второй — запасной, третий — для сапог. А можно и четвёртый — подарить земляку с младшего курса. И наступает закономерный момент:
— Рота, стой! Это что за проститутки?! Где ваши хлястики?!
Ротный и старшина пытаются справиться своими силами: достают запасные шинели, выпрашивают списанные, собирают с курсантов деньги и заказывают в ателье новые хлястики. Кризис купируется, но ненадолго, рынок хлястиков живет своей жизнью.
Как учит американский «Экономикс», спрос рождает предложение. И не все субъекты «вписались в рынок». В самый неподходящий момент начальник факультета замечает в нашем строю несколько модных фигур без хлястиков.
Дальнейшее навсегда запечатлелось как военно-фольклорный эпос. Мощная фигура начфака и субтильный дрищ - старшина. Старшину прилюдно треплют, елозят по асфальту, стирают в песок и так интенсивно растирают, что он плавится. Расплавленную массу начфак как стеклодув, насаживает на вертел, крутит, вдувает, шмякает об асфальт. Не удовлетворившись, мотает по воздуху, остужает, разбивает вдребезги. И так несколько раз.
На совещании то же самое делает с ротным, а мы до отбоя бегаем в ОЗК и противогазах.
Позже, получая экономическое образование, столкнулся с американским определением экономики: «…поведение потребителя в условиях ограниченных ресурсов». Сразу вспомнил курсантскую юность и хлястиковую войну. Как точно это всё объяснило и даже оправдало. Всё правильно: раз ресурсы ограничены, чтобы устроиться хорошо, их надо отбирать. Неважно каким способом, но захватывать, пусть и в ущерб другим.
Но простите, курсанту нужен только один хлястик! В остальных случаях нужно командование, чтобы пресечь хаос и нездоровый спрос.
