CreativePlayer_af6c

«Сто двадцать пять граммов до Берлина» — правда об одном солдате

Сегодня я хочу рассказать вам о своем романе «Сто двадцать пять граммов до Берлина». Это книга, которую я вынашивал долго, потому что писать о войне нельзя без глубокого уважения к тем, кто прошел ее, и к тем, кто отдал за нас свои жизни. В романе боевой путь 266-й Артемовско-Берлинской дивизии в которой воевал мой дед - полковник Соловьев Михаил Кузьмич.

Сегодня, когда мы снова слышим слово «война», когда наша Родина вновь стоит перед вызовами, военно-патриотическая тема становится не просто литературным жанром, а голосом памяти и чести. Но писать о войне нужно честно. Без пафоса. Без громких слов. Именно так я и стремился написать свой роман.

О чем эта книга:

Действие книги начинается в марте 1942 года в блокадном Ленинграде

Главный герой — Лёня Глебов, юный рабочий Путиловского завода. Он — «доходяга», едва держащийся на ногах от голода. В тот день, когда он передает санитарам тело умершей матери, он принимает решение, которое переворачивает его жизнь. Лёня пишет рапорт — просит снять с него заводскую бронь и отправить на фронт.

Почему? Потому что дал слово уже мертвой матери — дойти до Берлина и не оставить там камня на камне.

Дальше — дорога войны. Болота под Любанью, первый бой, гибель старшего товарища по прозвищу Ладога, собственное ранение . Но остановиться уже нельзя. Лёня Глебов пройдет всю войну, дойдет до Берлина комбатом, пройдя всю Европу в шинели, пропитанной потом и кровью.

Я не ставил перед собой задачу написать героическую эпопею в духе парадных маршей. Моя книга — история одного солдата. Только окопная правда. Холод. Боль. И та нечеловеческая сила, которая позволила нашему народу выстоять и победить .

Мне кажется, именно в этом и заключается настоящий патриотизм — не в красивых словах, а в способности вынести всё, что выпало на долю, и не сломаться. Лёня Глебов не рвется в бой с криками «За Родину!». Он просто идет вперед. Шаг за шагом.

Я писал эту историю в год 80-летия Победы, но передо мной стояли лица ветеранов, которых я помню. Они жили рядом: дядя Ваня, он перенес все ужасы войны и дошел до Берлина. Я помню его уже пожилым человеком и помню, что он вообще не использовал в своем лексиконе, матерную брань. Дядя Леша (Леня), он был блокадником. Дядя Мища Гришин, танкист, участник сражения под Прохоровкой. Форсировал днепр на плоту внутри танка, танк был подбит, экипаж погиб, а его выбросило взрывной волной в люк, механика водителя и до берега он добрался вплавь. Дядя Миша Юдин потерял ногу и до Берлина дошел на протезе. Мой дед Михаил Соловьев, во время войны был лейтенантом, командиром вооружения 266-й Артемовско-Берлинской дивизии 1008 полка. После войны продолжил карьеру военного и дослужился до полковника военной контрразведки. В память об этих героических людях я и решил написать этот роман.

Моя книга вышла в издательстве «Вече» в 2026 году — в год, когда мы снова обращаемся к героическим страницам нашей истории, чтобы черпать в них силы для настоящего.

«Сто двадцать пять граммов до Берлина» — это книга о том, как один человек стал символом целого поколения. О том, как голодный ленинградский мальчишка превратился в комбата, прошедшего пол-Европы. О том, что даже в самые темные времена можно сохранить человеческое достоинство и идти к своей цели.

Я приглашаю вас прочитать эту книгу. Не для того, чтобы лишний раз всплакнуть над страшными страницами истории. А для того, чтобы понять: Победа — это не только праздник со слезами на глазах. Это еще и ежедневный труд, боль, потеря друзей и вера в то, что ты делаешь что-то по-настоящему важное.

Михаил Соловьев
автор романа «Сто двадцать пять граммов до Берлина»

Теплый август задумчиво ляжет на плечи,

Красной бархатной книгой струятся листы...

На Москву опускается медленно вечер,

Растворяя в закате все наши мечты.

Не дано тебе знать то, что стало не ново,

И что Яблочный спас — это мира нектар...

Нам известно с тобой, что вначале то — слово,

А потом уже преображение и храм.

За окном цвет лиловый мне лечит увечье,

Этот цвет оградит от беды и хандры...

Он зачем-то приходит в жилье человечье,

Став невольным свидетелем нашей игры.

Михаил Соловьев

Друзья, сегодня я хочу поделиться с вами чем-то очень личным. Подходит к концу работа над новой книгой. Она родилась не из праздного любопытства или желания развлечь читателя. Она родилась из тишины, из наблюдений и из одного вопроса, который я часто задавал себе: «Что остается у человека, когда у него забирают всё?»

Это история о Степане. Обычном мужчине, который потерял всё: бизнес, деньги, веру в людей, крышу над головой. Он оказывается на дне, в бетонной трубе под МКАДом, с восемью рублями в кармане и без капли надежды. Но именно там, в этой пустоте, происходит самое важное.

Он открывает для себя любовь к маленькой девочке Маше, бывшей соседке у которой мама погибает от алкоголя, и сама Маша, становится Степану, как дочь. Ее боль становится его болью. И перед ним встает выбор, который изменит всё.

О чем эта книга на самом деле?
Это не просто история выживания. Это история о том, как:

Из руин поднимается Дом. Буквально и метафорически. Каждый правильный поступок Степана — как кирпичик в фундаменте чего-то большего, чем он сам.

Смирение становится силой. Научиться прощать врага, когда ненависть кажется единственно верным чувством.

Любовь не требует награды. Любить, когда тебе нечем заплатить. Отдавать последнее, когда у тебя самого ничего нет.

Я писал эту книгу, и в какой-то момент понял, что она пишет себя сама. Она стала больше, чем просто история. Она стала одной из основных моих работ.
В этом тексте есть очень тонкая, почти невидимая грань между реальностью и чудом. Степан начинает слышать то, что люди обычно заглушают шумом повседневности. Он начинает видеть свет в тех, кто, как и он, потерялся в этом мире, но нашел себя в мире ином.

Книга проведет через холодные ночи в бетонной трубе, через боль утраты и через тихое, но невероятное тепло человеческой души. В ней есть место жестокости мира, но еще больше — надежды.

Для меня эта история стала напоминанием: в каждом из нас есть свет, который не могут погасить никакие обстоятельства. И иногда, чтобы построить свой настоящий Дом, нужно пройти через "фундамент из слез".

И все таки самое лучшее знакомство, это отрывок из самого произведения

Степан с трудом дополз до опушки. Трасса осталась позади, в десятке метров. Гул машин стих, сменившись тишиной леса — той особенной, зимней, когда слышен только хруст снега под собственными коленями да редкий, сухой скрип сосен. Он остановился, перевел дыхание, чувствуя, как дрожат руки, сжимающие трубы коляски.

— Ну, брат, — прошептал он сам себе, — еще немного.

Сил почти не осталось. Он с трудом поднялся с колен — ноги затекли и не слушались, казались чужими, ватными. Он постоял несколько секунд, раскачиваясь, привыкая к вертикальному положению. Потом, хромая и охая, оттащил коляску под защиту старой ели, где снег был не таким глубоким.

Установка палатки заняла вечность. Руки дрожали, пальцы не слушались, колышки норовили выскользнуть. Но он справился. Натянул брезент, кое-как закрепил его на колышках и расправил внутри старое одеяло. Пахло сыростью и сосновой хвоей. Работа была закончена.

Он уже хотел залезть внутрь, чтобы перебинтовать колени и просто лечь, отключиться на несколько часов, как вдруг краем глаза заметил движение.

Тень.

Она стояла за деревом. Человеческая, неподвижная. Степан замер. Сердце пропустило удар. Он медленно повернул голову и увидел, что рядом с ним, почти вплотную, стоят двое.

Прощайте мастер...

Иногда кажется, что настоящие писатели не столько пишут, сколько вслушиваются — в эпоху, в чужую боль, в едва уловимый шёпот времени. Таким был Валерий Дмитриевич Поволяев. Он не стремился кричать, чтобы его услышали. Ему хватало тихого, уверенного слова — и этого слова хватало, чтобы за ним встали целые судьбы.

Его книги — это не парадные портреты истории, а её живые лица. Он умел показать и адмирала Колчака, и рядового солдата, и поэта Гумилёва так, будто они только что вышли из соседней комнаты. В его текстах не было желания кого-то оправдать или осудить: он просто давал человеку право быть настоящим — со всеми сомнениями, страхами и внутренней правдой.

«Тихая застава» особенно западает в душу именно этой тишиной. В ней нет показного героизма, зато есть то, что по-настоящему важно: верность, ответственность, умение стоять на своём, когда вокруг всё рушится. Эта повесть будто говорит: мужество — не в громких словах, а в том, чтобы не отводить взгляд и не опускать руки. И потому она стала не просто книгой, а чем-то вроде внутреннего камертона для многих читателей.

Мне повезло встретить Валерия Дмитриевича, когда я только начинал искать свой голос в литературе. Помню, как он спокойно, без суеты, прочитал одну из моих первых вещей. Не стал рассыпаться в похвалах, не стал и рубить с плеча. Просто сказал: «Смотри не на то, как эффектно повернуть сюжет, а на то, веришь ли ты сам своему герою. Если веришь — и читатель поверит».

Эти слова я носил с собой долго, перекатывал их в голове, примерял к каждой строчке. Именно с этой мыслью я дорабатывал свои книги, стараясь не потерять правду характера. Благодаря его поддержке и тонкому чутью в свет вышли «Во имя отечества» и «Сто двадцать пять граммов до Берлина». Он умел разглядеть в неоформленном тексте то, что ещё только хотело родиться, и подсказать, как этому помочь.

Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: самое ценное, что он мне подарил, —  внутреннее мерило. Умение спрашивать себя: а правда ли это? А живёт ли здесь человек?

Спасибо Вам, Валерий Дмитриевич, за эту тишину, в которой слышно самое главное. За то, что учили не гнаться за эффектом, а беречь слово.

Покойтесь с миром. Царствия Вам небесного.

«Достоевский: когда боль становится искусством»

Я не из тех, кто любит вешать ярлыки: «великий», «гениальный», «непревзойдённый». Слова эти со временем стираются, как буквы на старой вывеске, и перестают что-то значить. Но когда я открываю Достоевского — они снова обретают вес. И дело не в школьной программе, не в обязательной классике, а в том, как он умеет заглянуть в самую тёмную комнату человеческой души и зажечь там свет. Пусть неровный, дрожащий, но настоящий.

Как современный писатель, я часто ловлю себя на мысли: а что бы он написал сегодня? В эпоху коротких постов, бесконечных уведомлений и новостей, которые устаревают раньше, чем ты успеваешь их дочитать? Мне кажется, Достоевский не стал бы писать твиты. Но он бы точно заметил, как тревога стала фоновым шумом нашего времени. Его герои живут в состоянии постоянного внутреннего напряжения, будто мир вот-вот рухнет. А разве не так мы чувствуем себя сейчас?

Меня особенно цепляет его умение не судить. Он показывает человека во всей его противоречивости: слабый и сильный одновременно, способный на подвиг и на подлость, ищущий Бога и отрицающий его. И при этом он не пытается нас успокоить или дать готовый ответ. Он словно говорит: «Смотри, вот как бывает. А теперь решай сам». Для писателя это невероятно смелый ход. Мы привыкли, что автор должен подводить черту, ставить точку. Достоевский же оставляет многоточие — и именно в этом пространстве между строк рождается читательское переживание.

Когда я работаю над своими текстами, я часто вспоминаю его технику. Не сюжет как таковой, а эту способность создавать атмосферу, где воздух будто становится тяжелее. У него даже бытовые детали — ступеньки, запахи, тени на стенах — работают как психологические маркеры. И я пытаюсь учиться этому: чтобы каждая деталь не просто «была», а что-то значила. Чтобы читатель не скользил глазами по строкам, а проживал сцену.

Особенно близко мне то, как Достоевский работает с исповедью. «Записки из подполья», монологи Раскольникова, размышления Ивана Карамазова — это не просто рассуждения, это обнажение души. И в этом есть что-то очень современное. Сегодня мы много говорим о ментальном здоровье, о том, как важно проговаривать свои чувства. Достоевский делал это задолго до появления психотерапии. Он показал, что признание собственной боли — уже шаг к освобождению.

Иногда меня спрашивают: зачем современному читателю такие тяжёлые книги? Зачем эти бесконечные страдания и моральные дилеммы, когда хочется просто отдохнуть? И я отвечаю: потому что искусство — это не только про отдых. Иногда оно нужно, чтобы напомнить: ты не один. Что твои сомнения, страхи, внутренние конфликты — часть большого человеческого опыта. Достоевский не даёт утешения, но он даёт ощущение сопричастности.

Для меня он — не памятник в бронзе, а живой собеседник. С ним можно спорить, не соглашаться, злиться на его героев, но невозможно остаться равнодушным. И, возможно, в этом и есть главный критерий настоящей литературы: она не оставляет тебя прежним.

А вы когда-нибудь ловили себя на мысли, что герой Достоевского мог бы жить в нашем времени? Какой из его романов кажется вам самым современным — и почему? Расскажите в комментариях, мне будет интересно услышать ваши мысли.

писатель - Михаил Соловьёв