Alhid

О мужчине, который взял на себя ответственность за всё человечество.

Этот фильм получил множество наград. На днях его показывали студентам ВГИКа. Посмотрев его вновь, я понял, что фильм получился у нас хорошим.

Вечером две тысячи девяносто третьего года, когда тяжёлое небо, излив последние слёзы, пропустило к поверхности земли лучи солнечного света, прогремели тысячи и тысячи следующих один за другим ядерных взрывов. Всё живое в одночасье перестало существовать. А планета погрузилась во тьму.

Не избежали уничтожения и сотрудники секретной лаборатории, которые, работая под толщей Уральских гор над вакциной, способной осчастливить всех людей, надеялись привести человечество к миру.

Но к их разочарованию, вакцинированные уже через короткое время теряли интерес не только к окружающей действительности и людям, но и к самой жизни. Что побуждало испытуемых к самоубийству.

1

На поверхности Земли медленно оседала радиационная пыль.

А в морге секретной лаборатории, спустя пятнадцать минут после последней разорвавшейся ядерной бомбы, сработала аварийная система подачи электричества и кислорода. В морге на сотни трупов, упакованных в целлофановые мешки, упал мерцающий свет.

Тишину нарушил продолжительный звук рвущегося целлофана, за которым послышался глубокий вдох. Следом за быстрым звуком рвущегося целлофана послышался ещё один глубокий вдох, сопровождаемый женским стоном.

Один из оживших трупов сел на столе, на котором прежде лежал. Тоже повторил и второй труп - женский. Оба выживших оказались лицом друг к другу.

Мужчина посмотрел на женщину, затем обвёл взглядом тела других трупов, оставшихся лежать в пакетах, и вновь посмотрел на женщину. Тоже сделала и она.

- Кто ты? - спросил мужчина.

- Женщина, - ответила она. - А ты?

- Мужчина, - сказал он. - Как тебя зовут?

- Не знаю. А тебя?

- И я не знаю.

Мужчина спрыгнул со стола. Осмотрелся. Сделал несколько шагов в одну сторону. Затем в другую. Везде лежали трупы. Его привлекла табличка на одном из столов.  

- Адам восемьсот девяносто три, - прочитал мужчина и обернулся на женщину, которая успела перейти к столу с женским трупом.

- Ева четыреста пятнадцать, - прочитала она.

Разорвав целлофановый пакет, мужчина увидел перед собой лицо неизвестного ему Адама под номером восемьсот девяносто три. Женщина, проделав тоже, что и мужчина, посмотрела на тело неизвестной ей Евы под номером четыреста пятнадцать.

- Кто он? - спросил мужчина.

- Может, он - это ты, - сказала женщина, догадавшись, что все трупы может связывать общее.  

- Не думаю, что он похож на меня.

- Эта женщина, кажется, полнее меня. Ты можешь взглянуть? А я посмотрю на твоего Адама.  

Мужчина перешёл к женскому трупу. Женщина перешла к мужскому. Они оба, стоя перед столами, бросили продолжительные взгляды друг на друга и посмотрели на трупы.

- Нет, не похож! - воскликнула женщина. - У него и нос картошкой, и форма лица другая.

- А эта женщина действительно полнее тебя, - сказал мужчина. - Кто же тогда мы такие?  

- Таблички! - воскликнула женщина и поспешила вернуться к своему столу.

Мужчина вернулся к своему.

- Ева. Пятьсот двадцать, - прочитала она.

- Адам, триста семьдесят девять, - прочитал он и обернулся на женщину. - Значит, ты Ева. Могу я называть тебя просто Евой? Без этих цифр.

- Да. Можешь. А я стану звать тебя Адамом.

- Что ты помнишь о себе? - спросил Адам, подойдя ближе к женщине.

- Я помню счастье, - ответила Ева, улыбнувшись. - Но только счастье это было обманчивым, ненастоящим. Оно причиняло боль.

- А я, напротив, был несчастен. Я больше не видел цели своего существования. Никакого преодоления. Никакой борьбы. Всё доступно. Но всё вредит.

Адам и Ева замолчали, пытаясь отыскать следы своего присутствия в прошлом, но попытки упирались в пустоту. Точно, их самих стёрли из собственной памяти.

- Здесь должен быть выход, - нарушив тишину, сказал Адам и направился в одну из сторон, обходя столы с трупами.

- Я посмотрю там, - сказала Ева и пошла искать выход в противоположной стороне.

Вскоре мужчина упёрся в глухую стену.

- Ева! - крикнул Адам. - У меня ничего. А у тебя?

- Я нашла! Но. Тебе нужно взглянуть на это.

Адам торопливым шагом направился к Еве.

По камню мостовой дороги.
К воротам городским старик идёт.
С опаской опускает босы ноги.
А стражник у ворот его зовёт.

Ты что же это, братец, без сандалий?
Здесь жители не любят аномалий.

Создатель дал мне эти ноги.
Чтоб ими я определял дороги.
Туда, где больно, чтоб не шёл.
И там, где холодно не брёл.

На площади в него бросают взоры.
По моде собранный народ.
На спинах их блестят узоры.
В глазах читается дресс-код.

Кто пропустил невежу в грязном платье?
Посыпятся теперь на нас проклятья.

Была трудна моя дорожка.
Теперь в негодности одёжка.
Но преисполнен добротой.
Пришёл со светлою душой.

Тут шут на столб ползёт, потеет.
Забравшись вверх по козьи блеет.
Видали мы таких святош.
От вас и толку ни на грош.

Чем можешь возразить шуту святоша?
Пока не бросил он в тебя калошей.

Я долго странствовал по свету.
Я боль увидел, смерть узнал.
И вот пришёл я к вам с ответом.
Как жить, чтоб ближний не страдал.

Ударив палкою посадник.
За службу дал шуту тридцатник.
Наш славный град на том стоит.
Что слушать нищих не велит.

Эй, ты кто стражник по воротам. 
А ну гони его скорей к болотам.

По камню мостовой дороги.
За городской стеной сбивая ноги.
Старик, повесив голову идёт.
А перед ним отряд захватчиков встаёт.

А ну-ка, черти, расступитесь!
Не тратьте силы на раба.
И в злости, в духе укрепитесь.
Нас ждёт осада и стрельба.

Старик на голос обернулся.
Увидев мертвеца среди мужей.
Кто мирной жизнью задохнулся
Поклявшись нагрести людских костей.

И вот святоша в грязном платье.
С холма взирает на огонь.
Он вечно находясь в изгнаньи.
Он войн людей освобождён.

На Радоницу. С самого утра сгорбленная старушка, одетая в поношенную телогрейку поверх платья и шерстяной платок, пришла на погост к могилкам. Опёрлась искривлёнными за долгие годы работы дояркой пальцами руки о крест. Поцеловала выцветшую на солнце фотографию мужчины средних лет.
– Здравствуй, Сынок.
Затем припала сухими губами к портрету старика, прибитому ржавым гвоздём ко второму кресту.
– Здравствуй, Алёша.
Достала из кармана телогрейки спичечный коробок и носовой платок, в который были бережно завёрнуты две церковные свечки. Поочерёдно подожгла фитили на свечках. И воткнули их в могилки.
– Помяни, Господи, Боже наш в вере и надежде живота вечного, - говорила она шепотом, проглатывая слова. – Ослаби, остави и прости вся вольная их согрешения и невольная ... Отцу и Сыну, и Святому Духу ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Прочитав молитву, старушка опустилась на землю промеж могилок и точно под тяжестью скорби, накопленной за годы одинокой жизни, замерла.
– Крыша то совсем прохудилась, – сказала она после продолжительного молчания, подняв взор к портрету мужа. – Полезла было латать, да куды там. Ни ноги, ни руки уж не те, не слушаются. И печку чистить надо. Труба сажей забилась. Дым в дом идёт. А забор того и гляди завалится.
И, переведя взгляд на портрет сына, расплакалась своими, ставшими привычными ей, горькими слезами.
– Десятый год одна живу. А зачем? Что мне от энтой жизни? Что? Ничего. Одни только страдания. И поговорить то не с кем. Сяду утром у окошка и сижу так до самого вечера. Да хоть бы и я, что ли померла.
Сказав это, старушка легла на землю, сложила на груди ладони и обратилась к Богу, стараясь разглядеть его лик за голубым безоблачным небом.
– Нет больше сил моих смерти дожидаться. Забери меня. Прошу. Избави от мук. Избави от одиночества. Избави от страданий.
И тут же грянул гром. Поднялся порывистый ветер. На небо набежали сердитые чёрные тучи. Старушка зажмурилась. Приготовилась к смерти. Но ветер стих, и тучи разбежались. А на её впалые щёки лёг тёплый луч закатного солнца. 
– Не вернусь в избу, – сказала она твёрдо, открыв глаза. – Здесь лежать буду. С места не сдвинусь. Вот, поглядишь.   
Из перелеска, которым оброс старый погост, на голос старушки выбежал изголодавшийся пёс. И, подкравшись к могилкам, махнул приветливо хвостом.
– Уйди, окаянный! – вскрикнула она, испугавшись сухого собачьего дыхания. – Уйди!
Пёс отпрыгнул в сторону. Склонил голову и, не теряя надежды, стал вновь приближаться к человеку.
– Откуда ты только взялся на мою голову, – проговорила старушка, поднявшись и рассмотрев изнеможенного кобеля. – Никак ничейный. Как я одинокий и несчастный. Небось, и голодный ещё. Щас. Тута у меня было немного. Щас.
Она достала из кармана телогрейки свёрток, в которым был завёрнут её обед: краюшка серого хлеба и одно варёное, очищенное от скорлупы яичко. Подала еду собаке.
– Мало тебе, – сказала старушка, подивившись тому, с какой быстротой пёс проглотил её обед. – Вижу. Мало. Ты вон какой большой. А у меня на плите полна кастрюля щей вчерашних стоит. Да вот только ты прости меня, но в избу я не вернусь. Нет. Решила здесь остаться и помереть.
Пёс ластится и с благодарностью лижет руки.
– Ах ты, батюшки! – воскликнула старушка, заметив на загривке собаки несколько напившихся кровью животного клещей. – Да тебя же сожрут эти ироды! Заживо сожрут! Их керосином надо! Керосином! У меня в избе стоит. В баночке. Пошли скорее. Пошли.
Старушка поднялась на ноги и вместе с псом торопливым шагом поспешила в сумерках к дому.
– Клещи, клещи, уходите в чащи, – повторяла она в дороге. – Уходите в чащи. Его кости как железо. Его кровь - вода. Не ешьте его. Уходите прочь. Аминь. Аминь. Аминь.

Давно я спрятал в доме зеркала.
В надежде одурачить старость.
И в памяти истлел я добела.
Но в теле не унять усталость.

В тени рабочих дней прошли года.
А я не изменил прописки.
В квартире нашей старой навсегда.
Пополнил домовые списки. 

Не греет одинокого душа.
И не  щадит живого бремя.
В чулан иду с опаской не спеша.
Увидеть как калечит время.

И горькими слезами жжёт глаза.
Пришла пора былому повернуться.
Я пыль смахнул с квадратного стекла.
И в серебре его хотел бы обмануться.

А в нём от юноши не видно и следа.
Мне зеркало немое сообщает.
Что лучшие прошли мои года.
И время все смелее утекает.

Припев.

Я как мальчишка, жду когда луна.
Повиснет в небе, лягу на подушку.
И будет сниться мне моя весна.
В те дни, когда играл в игрушки.

 Я бы хотел и вовсе не встречаться, и не говорить с нею, но распорядителю моей судьбы было необходимо, чтобы я услышал то, что скажет эта женщина.
   Это была моя последняя встреча с N. Да-да, именно последняя. Я так решил. Мы были знакомы раньше. Часто говорили, ещё чаще спорили, но никогда её мысли, её слова так не задевали меня, как в этот раз. Она была излишне самоуверенной, слишком простой, быть может, даже глупой, но не такой омерзительной и гадкой.
   После очередной попытки выстроить семейную жизнь N сделалась неприкрытой мужененавистницей. И виновником тому был ни её последний муж, (он хороший малый), а это внутреннее, пожирающее N чувство собственной важности. Я слышал, как она отзывалась о своем муже; как вынуждала его много работать; как создавала ему трудности. Она, точно намеренно, с самого первого дня их совместной жизни желала поскорее от него избавиться. И он ушёл. Не выдержал. Не смог.
   Почувствовав себя освобождённой от оков моральных обязательств, N обнажила предо мной всю черноту своей женской души. И гневный ропот, точно марш, сопровождаемый ударами могильной земли по крышке гроба, отозвался в моём сердце болью и осознанием того, что эта женщина и мать троих детей без капли сожаления хоронит мудрость.