Когда душа, как нить, порвалась в мгле, ‎И мир вовне казался призрачным обманом, ‎Я стал ваять свой склеп на выжженной земле, ‎Тот храм из боли, на обрыве рваном ‎ ‎На плоть свою нанёс неведомый закон, ‎Не покаянье, но обет безмолвной страсти. ‎Пусть каждый шрам — сакральный Орион, ‎Чтоб время не пожрало сердца части. ‎ ‎И лезвие — не просто сталь, а взор, ‎Что в суть пронзает, обнажая нервы. ‎Кровь — акварель, рисунок, полный ссор, ‎Где каждый росчерк — гимн моей Химеры. ‎ ‎Она оглушит. Боль, как вязкий воск, ‎Разлита в вакууме, где изжила душа. ‎Никто не различит. Сквозь этот мёртвый лоск ‎Не пронесётся более ни крика, ни тепла. ‎ ‎Внутри — лишь эхо. Брошенный предел. ‎Там призраки скользят, безмолвно и бесследно. ‎Мой шрам — не просто рана, но удел, ‎Что чувства от меня уносит неизбежно. ‎ ‎Я — жрец, и сам себе палач, ‎Мой путь — аскеза в безграничной тьме. ‎Я выстроил ковчег, где нет людских удач, ‎И каждый камень — символ на разрушенном кресте. ‎ ‎Так хочется кричать, разделать эту нить, ‎Но голос лишь — мороз, застывший в сердце. ‎И буду я страдать, и буду вечно жить ‎В своём завете стану чужеземцем ‎