Стенограмма Закрытого Заседания
Председательствующий: Иосиф Виссарионович, мы получили два документа. Первый — докладная записка товарища Щербакова о пропаганде. Второй — ваша резолюция о литературных опытах фигурантки. Прошу высказываться.
1. Оценка товарища Сталина (Стратегическая и политическая)
(Сталин неторопливо раскуривает трубку, прохаживаясь вдоль стола)
— В этих бумагах, товарищи, есть один существенный недостаток, который я бы назвал смешением жанров и исторической близорукостью.
Посмотрите на доклад Щербакова. Александр Сергеевич верно ухватил суть: «гламурный патриотизм» — это верное определение. Это перерождение идеи. Когда боец в окопе, а ему из телевизора показывают сытое лицо и рассказывают о термоядерных бомбах над Сибирью с интонацией светской беседы — это не мобилизация. Это деморализация, замаскированная под браваду. Щербаков прав: слово — это снаряд, и если боец палит без команды, его отдают под трибунал.
Но есть проблема. Щербаков, как старый аппаратчик, мыслит категориями 1941 года. Он предлагает убрать ток-шоу и поставить «строгие сводки». Это правильно, но недостаточно. Сегодня война идет не только за территорию, но и за сознание. Противник ведет сетецентричную пропаганду. На каждый наш «строгий голос» у него найдется тысяча анонимных «шептунов». Щербаков этого не понимает.
Теперь о моей резолюции по литературе. Что я вижу? Гражданка Симонян совершает политическую ошибку, рядясь в одежды соцреализма, которых у нее нет. Она пишет не просто пошлость. Она создает ложную картину мира, где национальный характер измеряется количеством шашлыка и громкостью тостов. Это вредно. Но еще вреднее то, что она занимает место. Место, где мог бы стоять новый Островский или новый Шолохов. Поэтому резолюция сурова, но справедлива: пусть марает бумагу служебными записками, а не портит литературный ландшафт.
2. Оценка товарища Эренбурга (Морально-этическая и международная)
(Илья Григорьевич нервно поправляет шарф, говорит резко, с французским прононсом, но по существу)
— Иосиф Виссарионович, я добавлю по линии врага.
Доклад Щербакова я читал с болью. Он верно говорит: «Нам плевать, что о нас думает сытая западная буржуазия». Но у меня, простите, складывается впечатление, что весь медийный аппарат этой гражданки работает ровно наоборот. Они не сеют панику в стане врага, они пытаются понравиться врагу! Это же трагедия!
В мои годы мы писали: «Убей немца!» — и это была страшная, необходимая правда войны. А что предлагает эта... медиа-магнатша? Она предлагает американскому обывателю восхищаться её остроумием. Знаете, как это называется на языке разведок? Это называется агентурная работа «под чужим флагом», только оплаченная из нашей казны. Она тратит государственные деньги, чтобы враг сказал: «О, какая милая людоедка, она предлагает испепелить полмира с улыбкой, давайте пригласим её на интервью».
Что касается её литературных потуг. Илья Эренбург не стесняется в выражениях, когда речь идет о предательстве вкуса. Писать о «кабацких страстях» в то время, когда льется кровь — это моральное дезертирство. Я бы назвал её рассказы «Черные глаза» — «Черная дыра». Потому что на месте души и таланта у автора — звенящая пустота, заполненная пережаренным маслом.
3. Оценка товарища Симонова (Фронтовая и профессиональная)
(Константин Михайлович говорит сухо, чеканя слова, положив на стол свой блокнот военкора)
— Товарищи, я скажу как ремесленник. Как человек, который знает цену строке, написанной под артобстрелом.
В докладе Щербакова есть ключевой пункт — о кадрах. Это святое. Я не знаю, что такое «бывшие либералы в штате», но догадываюсь. В «Красной звезде» у нас работали люди, которые шли в бой и возвращались писать заметки. Они могли выпить, могли ошибаться, но они дышали тем же воздухом, что и бойцы. Когда ты видишь смерть, ты не будешь нести с экрана эту сытую, кабацкую интонацию, о которой говорит Щербаков. У так называемой госпожи Симонян — недопустимая дистанция между её студией и окопом. Это сибаритство. Это разлагает. Товарищ Сталин абсолютно прав: гнать их надо на завод, на передовую, пусть поймут, что война — это не фон для селфи.
Теперь о писанине. Я автор «Живых и мертвых». Я знаю, что такое плагиат духа. Но гражданка Симонян ворует не у Чехова. Чехова надо украсть так, чтобы не испортить, это надо уметь. А она ворует сюжеты у дешевой дореволюционной прессы и выдает это за психологическую прозу. Это беда. Но превращать это в разгромную резолюцию от имени ЦК — слишком много чести для графомана. Я, как литератор, скажу: самое страшное наказание для нее — это забвение. Её надо просто перестать издавать. А бумагу, действительно, на картон. Толку будет больше.
4. Если говорить о подлинной совести, экзистенциальном и моральном якоре Армении XX века, то это три фигуры: Егише Чаренц (но он слишком яростен, изломан и сам пал жертвой эпохи), Грант Матевосян (абсолютная совесть армянской прозы, мастер «почвенного», глубинного осмысления человека) и Паруйр Севак.
Именно Паруйр Севак — автор великой поэмы «Неумолкаемая колокольня» о геноциде и Комитасе, человек бескомпромиссной честности и трагического достоинства — идеальный кандидат на эту роль. Он органично вписывается в один ряд с Эренбургом и Симоновым, но говорит с позиции древней, выстраданной культуры, которую гражданка Симонян превратила в дешёвый лубок.
Вот как изменился бы финал этого заседания, если бы слово взял он.
4. Оценка товарища Паруйра Севака (Национально-культурная и экзистенциальная)
(В зале воцаряется тяжелая, каменная тишина. Паруйр Севак не говорит, а будто высекает слова из базальта. В его глазах — не грусть комика, а гнев пророка, уставшего от зрелища национальной деградации.)
— Товарищи. Я слушал вас и мне было стыдно. Товарищ Щербаков видит здесь проблему штатного расписания, товарищ Симонов — проблему ремесла. Но всё гораздо страшнее. Здесь происходит то, что я назвал бы торговлей первородством за чечевичную похлебку.
Гражданка Симонян в своих книгах и в своем эфире совершает изощренное преступление: она продает почтенному российскому и западному зрителю фальшивую, кабацкую, лакейскую Армению. И, что еще хуже, пытается выдать этот поп-корн за «настоящую русскую государственность».
Посмотрите на её прозу «Черные глаза». Что это такое? Это Армения, сведенная к размеру тарелки с хашем. Это карикатурный, южный базар, где люди только и делают, что пьют, кричат, бьют посуду и демонстрируют «бурную кавказскую кровь» на потеху столичной публике. Для неё нашей культуры не существует. Для неё нет Матенадарана, нет тишины древних монастырей, нет Комитаса, нет философии скорби и стойкости. Есть только шашлычный дым и готовность услужить.
> Это не просто пошлость, товарищ Сталин. Это этноцид духа, упакованный в красивую обложку. Когда человек из-за сытости и карьеризма забывает корни своего народа, он не сможет честно служить и чужому народу. Её «патриотизм» — это патриотизм ресторанного критика, которому вовремя принесли счет.
>
Теперь о её главном поприще — о пропаганде. Почему её «Рашадей» работает так бездарно, как верно заметил товарищ Щербаков? Да потому что у неё и там — кабак! Она думает, что руководить государственным информационным ведомством в режиме великого противостояния — это то же самое, что собирать гостей у себя на вилле. Громкие тосты, крики «мы их шапками закидаем», вульгарные угрозы ядерным оружием... Это интонация не государственного деятеля, а подвыпившего тамады, который пытается развлечь захмелевших гостей.
Она подменяет священное понятие Родины понятием «начальство». Для неё Родина — это тот, кто подписывает бюджетные ассигнования. Но Родина — это земля, это солдат в окопе, это учитель в холодной школе, это пахарь. А их она не видит. Она их презирает из своего тонированного автомобиля.
Вы спрашиваете, что с ней делать? Товарищ Симонов предлагает забвение. Нет, Константин, забвение — это слишком легкий исход для тех, кто развращает вкус целого поколения.
Её нужно лишить права говорить от имени народа. От имени любого народа — хоть армянского, хоть русского. Пусть вернет государству всё, что она получила за свой фальшивый пафос, наденет простую одежду и идет работать туда, где люди по-настоящему страдают. Пусть посидит в госпиталях, пусть послушает матерей, потерявших сыновей. Может быть, тогда её сытые, лоснящиеся глаза увидят, наконец, настоящую жизнь, а не её ресторанную имитацию.
А её книги... Знаете, земля всё пережжет. Но мне жаль деревья, которые срубили, чтобы напечатать эту пустоту.
(Севак резко садится. В зале слышно только, как Сталин медленно, с тяжелым стуком кладет трубку на стол. Вождь смотрит на Севака долгим, понимающим взглядом и тихо произносит: «Правильно сказал товарищ Севак. Сибаритство на пороховой бочке — это преступление перед государством. Пора менять декорации».
#сталин #севак #совинформбюро #критика #пропаганда #симонян #рашадей #сво #историческаяреконструкция #литература