Когда пришло его время, он не вспыхнул факелом. Он начал светиться изнутри — густо, багрово, надежно. Уголь — это жертвенность без пафоса. Он знает, что его удел — пачкать руки кузнеца и отдавать себя по капле, чтобы в домах было тепло, а из стали ковались плуги.
В его черноте скрыта верность. Он не умеет летать, как пепел. Но на его честном жаре держится жизнь в самые лютые зимы. Он — тот, кто сгорает долго, глядя в глаза холоду, и остается верным своему долгу до последней искры, спрятанной под слоем копоти.
Он не видел ни ласкового ветра, ни уютного очага. Он оказался заперт в каменных тисках, в самом аду земной коры. Миллионы тонн гранита и базальта давили на него, стараясь превратить в ничто, стереть саму память о его существовании.
Это было не горение, а медленное, невыносимое перерождение. Под вековым гнетом каждая его частица, которая раньше была мягкой и податливой, сжималась, выстраиваясь в безупречный строй. Он не сдался давлению — он сделал его своей силой. В абсолютной тьме, где не было ни одного луча, он учился сам быть светом.
И когда спустя вечность человек поднял его из глубин, мир ахнул. Алмаз стал тверже самой боли. Он научился преломлять в себе солнце, превращая один блеклый луч в симфонию радуг. Он холоден, потому что его жар был выжжен давлением. Он одинок, потому что совершенство не терпит примесей. Он — символ победы духа над хаосом, прозрачная слеза вечности, которую невозможно ни согнуть, ни сломать.
Он перестал сопротивляться весу. Он начал использовать его. Он сжимал свои атомы так плотно, как сжимают зубы перед последним боем. Гнев гор он превратил в симметрию. Жар недр — в прозрачность.
Он больше не был Тёмным. Каждая его грань теперь была выстроена в идеальном порядке — безупречная геометрия выживания. В абсолютной, беспросветной мгле он вдруг осознал, что сам начал излучать холодное, едва уловимое сияние. Он перестал быть частью земли; он стал её господином, закованным в прозрачную броню.
Он стал Алмазом.
— Посмотри, — прошептал человек. — Он такой чистый. Как будто никогда не знал грязи.
Алмаз промолчал. Он знал, что его чистота — это лишь очень плотно сжатая тьма, которая нашла в себе силы передумать.
