Кубинская конкистадорщина. Часть 2

Подобного рода одержимость, а также стремление попрать норму и превзойти мыслимые пределы были в высшей степени свойственны конкистадорам. А также – революционерам Фиделя Кастро, и особенно – Эрнесто Че Геваре. После прихода их к власти эта одержимость проявилась у кубинских революционеров также и в небезуспешной попытке построить на Кубе социум воплощенной мечты, реализовать мечтания многих поколений простых людей об обществе, которое будет не мешать, а помогать человеку в земной жизни.

Наконец, нельзя не сказать о характерной для героев испаноамериканской литературы склонности к насилию, импульсивности, не оставляющей места для размышления, о постоянной готовности к убийству, которое зачастую происходит по ничтожному поводу. Вообще тема насилия значима для всей латиноамериканской культуры, в ее рамках насилие как бы разлито в атмосфере и часто совершается бессознательно и беспричинно. Оттого испанское слово «виоленсия» (насилие) давно уже стало особым термином, призванным обозначить одну из специфических черт менталитета, общественной жизни и культуры латиноамериканца.

И опять-таки, истоки темы насилия в ее столь характерной трактовке можно усмотреть в эпохе конкисты. Ведь конкиста сама по себе стала грандиозным насилием, в результате которого был сломан и преображен уклад коренных жителей двух материков. Если же насилие совершается во имя попранной справедливости, оно в латиноамериканской трактовке становится однозначной добродетелью со стороны его инициаторов.

И вот мы видим, что уже в ХХ веке Кубинская революция как раз и стала такой справедливой «виоленсией», незримо вырастающей из эпохи конкистадоров. То насилие, которое ставят в вину Фиделю Кастро или Эрнесто Че Геваре совершенно неотделимо от затеянной ими революционной эпопеи во имя создания Новой Кубы, подобно тому, как конкистадоры без насилия не смогли бы сотворить Новый мир, мир Латинской Америки.



В принципе, в кубинской эпопее можно все разложить по полочкам, проанализировать ее предпосылки и последствия, и все равно остается привкус чего-то иррационального, непознанного, не вполне понятного. Чего не должно было быть при обычном течении событий и что – тем не менее – случилось.

Пожалуй, хорошо, что в нашей реальности еще осталось место для чего-то подобного.
Это дает человечеству шанс.
Спасибо Латинской Америке.